Цельные люди

Спуститься в раскоп и найти себя
Фрагмент первый Лингвисты и археология
Фрагмент второй Археология спасательная
Фрагмент третий Археология академическая
Фрагмент четвертый Археология архитектурная
Фрагмент пятый Реставраторы и археология
Анна Титова    

Великий Новгород — Мекка для археологов всего мира. Только здесь органика сохраняется настолько хорошо, что с выкопанной из слоя XII века деревянной ложкой можно тут же отправляться на обед. На классификацию и хронологию новгородских находок ссылаются археологи остальных средневековых городов России, а на многолетние раскопы приезжают работать сотни волонтёров и студентов со всего мира. Наш корреспондент спустился в раскоп, посетил храмы и реставрационные мастерские, чтобы узнать, чем жили предки и что волнует их учёных потомков.

Фрагмент первый

Лингвисты и археология

— Да… будь… то… — лингвист Андрей Зализняк нависает с лупой над большим столом. Левое плечо напряжённо приподнято, как у усердного ученика на сложной контрольной. На столе свежевыкопанная берестяная грамота середины XII века, которую он сейчас и расшифровывает.

Мы на базе Новгородской археологической экспедиции. Комната похожа на операционную. Тусклый свет, кафельный пол, пустые стены, над столом с берестяными грамотами — плакат из лаборатории незабвенного Кристобаля Хозевича Хунты, героя братьев Стругацких: «Нужны ли мы нам?».

Отдел Кристобаля Хозевича в «Понедельник начинается в субботу» занимался смыслом жизни. Археологи занимаются примерно тем же самым: ищут смыслы в существовании средневекового новгородца. А потом оказывается, что эти смыслы и сейчас рядом, в нас, современных людях. Иногда выясняется, что мы их потеряли за суетой. А иногда понимаешь, сколько приобрели за тысячу лет. Например, горячий душ.

— Никто не хочет в душ? — объявляет заместитель начальника Новгородской экспедиции член-корреспондент РАН Петр Гайдуков. В руках у него ванночка, в которой только что раскручивали средневековую бересту. Пласт дорыли, так что сегодня уже ничего не принесут. Можно мыться.

Котлован раскопа чем-то похож на корабль. От глубины к глубине, от XVIII к XXI веку перекинуты деревянные мостки-трапы

В комнате довольно много народа: два студента, журналист, фотограф, четыре археолога и историк. Но в душ они не хотят, по крайней мере до тех пор, пока грамота, над которой колдуют Зализняк и его коллега Алексей Гиппиус, не будет расшифрована.

Андрей Зализняк — лингвист легендарный. Он автор словаря, на основе которого работает Яндекс, и системы машинного перевода, на его лекциях мест не хватает даже на подоконниках. Кроме прочего, он профессор МГУ и академик РАН, а берестяными грамотами занимается с начала 80-х годов прошлого века. Член-корреспондент РАН Алексей Гиппиус тоже не последний человек в исторической науке.

Хо-хо-хо! - смеётся Зализняк, смакуя необычное написание буквы, - так гурман встретил бы парфе из куриной печени с бренди

Манера их работы напоминает игру в слова.

— По-пор-тишь! — восклицает Гиппиус, разгадав слово на грамоте.

— Да, «попортишь», действительно. «Да будь то… а попортишь... то...» — задумчиво соглашается Зализняк, и все смотрят на него, ожидая чуда. Чудо происходит немедленно: — «А попортишь, так будет ни тебе, ни мне!» Всё, чисто!

— Так не доставайся же ты никому, да? — радостно выкрикивает Гайдуков, протягивая руку вверх.

Я пытаюсь представить, как выглядел автор отправленной девять веков назад эсэмэски, написавший жестокие слова на бересте.

Зализняк рассматривает буквы с гордостью папы первоклассника, получившего первую пятерку. И тут же сам становится похож на ребенка: прочитав одну грамоту, академик нетерпеливым движением пальцев требует следующую, как конфету.

— Долго на свету ее держать нельзя, Андрей Анатольевич, вы слова быстренько перепишите и читайте, — академику подают новый лоскуток коры.

— Интересно, как можно записать букву, если мы ее не знаем? — задиристо отвечает Зализняк.

— «Вземи почестие… яко ты веси молвил» — как ты и сказал, что ты возьмешь его, — быстро читает и сразу переводит Зализняк, — со мно… ю. Хо-хо-хо!

Учёный смеётся, смакуя необычное написание буквы, — так гурман встретил бы парфе из куриной печени с бренди.

— Зеркальный «юс» большой ётированный! — не верит своим глазам Гиппиус.

— Подарок! Первый за 64 года!

— Почему? — спрашивает Гайдуков.

— Во-первых, он большой. Уже редкость, но не очень большая. Ётированный большой — огро-о-омная редкость! Инвертированный ётированный большой — первый раз вижу, — интеллигентно торжествует Зализняк.

Фрагмент второй

Археология спасательная

Берестяные грамоты попали к лингвистам на стол с охранного раскопа. Такие раскопы называют по-разному: коммерческими, хоздоговорными, а в научном мире — спасательными.

Нельзя просто так взять и построить новое сооружение в Новгороде. Согласно федеральному закону «Об объектах культурного наследия (памятниках истории и культуры) народов Российской Федерации», прежде чем строить, к примеру, дом, собственник земли обязан «нанять» археологов для исследования и сохранения объектов культурного слоя. Такие команды вынуждены работать быстрее ученых, проводящих исследования на чисто научных раскопах, скудное финансирование которых обеспечивается из государственного бюджета.

— Тут мы уже дошли до материка, — машет в сторону раскопанной ямы Сергей Язиков, заместитель начальника раскопа на Большой Московской улице.

— Куда дошли? — спрашиваю, заглядывая в яму.

— Материк — это конец культурного слоя, то есть без следов жизни человека. Полтора метра XX века мы спилили экскаватором, потом поделили площадь на квадраты два на два и теперь снимаем слои по десять сантиметров. Зачищаем, фотографируем. Шесть метров вручную перебрали за три месяца. Сантиметр — это практически целый год жизни Новгорода.

Котлован раскопа чем-то похож на корабль. От глубины к глубине, от XVIII к XII веку перекинуты деревянные мостки-трапы. По ним с тележками просканированной земли бегают бородатые археологи и гладко выбритые рабочие-узбеки. Спасательная археология очень демократична. В одном раскопе вместе сидят симпатичная блондинка — будущий прокурор, 14-летний мальчик — беженец из Шахтёрска, двое выпускников истфака МГУ в очках и даже сосед по даче ответственного за раскопки научного сотрудника Института археологии РАН.

Андрей рассматривает находку на коммерческом раскопе

Взаимопроникновение культур здесь настолько велико, что своих русских помощниц русские археологи называют узбекскими прозвищами. Девочка-прокурор, например, «чиройли» — красивая.

Средневековая реальность не столь демократична, как сообщество археологов. Зато больше похожа на обычную русскую жизнь.

— Видите, как менялся с веками частокол? — говорит начальник раскопа Олег Олейников. — В Средние века здесь помещались части четырёх усадеб. И вот более настырные и богатые хозяева потихоньку передвигали забор. Как делали? Ночью! Взял и передвинул. Кто что скажет? А вот тут передвинули забор почти на шесть метров. Так за ночь не передвинешь… Значит, прежний хозяин умер, а пришлый человек решил себе расширить участок.

На раскопе перерыв. Узбеки спят, а Сергей и выпускники истфака МГУ делятся со мной самым сокровенным.

— За два месяца на коммерческом раскопе у тебя перед глазами проходит тысячелетняя история города. Ты вдруг начинаешь разбираться в керамике. Никогда не думал, что смогу взять в руки венчик и сказать: «У! Кондовый XIV век!» — жестикулирует Марк.

Он очень уважает людей Средневековья, потому что они могли позволить себе заниматься любимым делом. А потом появляется массовое производство, форма становится проще, неинтересно. Сейчас, говорит, человека не найдёшь — одни менеджеры. А вот, например, кузнец — это совсем другое дело…

Вот представьте: человек X века едет на своих санях по городу. На шика-а-арных таких санях! А вокруг один навоз...

— Видно, что человек в XI и XII веках жил спокойно и мог заниматься творчеством. Просто заморочиться над каким-то горшком глиняным — для себя, — продолжает экскурсию в Средневековье Сергей.

— А копылы? Такие детали у саней, — вдруг поднимает голову Андрей. Он попал в археологию, вдохновленный обычным школьным учителем истории, который знал наизусть Фукидида. Про него говорят, что он родился с лопатой в руках.

— В X и XI веках каждый копыл — резной. Вот представьте: человек X века едет на своих санях по городу. На шика-а-арных таких санях! А вокруг один навоз. Ну серьезно. Чего вы ржёте? Все в дерьме, но зато резные копылы! — с достоинством резюмирует он.
— Да-а…
— Резные копылы…

Все трое мечтательно смотрят куда-то за горизонт, подперев щёки ладонями.

— Какие у них были развлечения, у средневековых людей? — спрашиваю.

— В XI и XII веках новгородцы очень любили фигурное катание. Коньки делали из костей. Верёвочками привязывали их к обуви, — показывает находки Олейников.

— Вообще-то, жизнь в Средневековье была очень тяжелой. Зона рискованного земледелия, все время дожди, холодно. Голод, пожары. Срубы небольшие совсем. Люди проводили там как-то досуг: окон нет практически, печка по-чёрному, зимой со скотом жили вместе, запах не очень, грязь, сырость…

Фрагмент средневекового замка в форме барашка

Мне объясняют, что кроме коньков средневековый человек развлекался производством детей, а также играл на музыкальных инструментах. Можно было, например, в ключ посвистеть и получить эстетическое наслаждение в отсутствие особого музыкального разнообразия.

Я примеряюсь к кости откопанного конька — размер вроде мой, новгородцы тогда были очень маленькими. В это время над деревянным забором на краю раскопа торчат головы современников: заботливые археологи специально вырезали в верхних досках три аккуратных полукруга, чтобы любопытствующим было удобнее подсматривать за их работой.

О ЧЁМ ПИСАЛИ НОВГОРОДЦЫ
Грамота № 377, середина XIII века:
«От Микити к Улиааниц. Пойди за мьне. Яз тьбе хоцю, а ты мене. А на то послух Игнат Моисиев...» Самое древнее на Руси документальное предложение руки и сердца. Микита зовет Ульяницу замуж, а свидетелем со стороны жениха будет Игнат Моисеевич.
Грамота № 466, XV век:
«... на Софонтее во дворе голову убиле. А и кхъ бе взвеете неть. А живот взяле. Как, осподине, пецалуеше». «На Софонтьеве дворе обнаружен неопознанный ограбленный труп. Какие будут распоряжения?» Самое древнее полицейское донесение.
Грамота № 842, XII век:
«От дьяка и от Ильки. Вот мы послали 16 лукон (лукошек, очевидно, меда), а масла три горшка. А в среду две свиньи, два хребта (видимо, хребтовая часть туши), да три зайца и тетеревов и колбасу, да два коня, причем здоровых». Первое известное упоминание колбасы на Руси.

Фрагмент третий

Археология академическая

Коммерческий раскоп, как и положено, на торговой стороне города. А научный, Троицкий, в пяти минутах ходьбы от Кремля, на другом берегу реки.

В Средние века воды Волхова бились о неприступные стены, а сейчас под ними искусственный песчаный пляж, где с раннего утра до поздней ночи играют в волейбол крепкие загорелые мужики.

Троицкий раскоп — это классика. Для студентов-историков он так же неминуем, как нетрезвые крики «Горько!» для молодожёнов.

Студенты перебирают землю в слое X века

За 41 год раскопок в средневековом квартале городских усадеб нашли десятки тысяч артефактов: лирообразные гусли с надписью «Словиша», восковую летопись «Новгородская псалтирь», множество берестяных грамот. Попадаются и такие экстравагантные предметы, как резная палочка для ковыряния в ушах с ласковым названием копылушка.

На самом верху раскопа в свеженьких белых шортах умиротворенно гладит кота начальник раскопа Виктор Сингх. Он 13 лет занимается историей ремесла металлообработки в Древней Руси и мечтает откопать кузницу.

— Кузницы чаще выносили за город: все-таки пожароопасное производство. Стояли они на улице, под каким-то навесом. Вообще, все работы велись на улице, дома никто не сидел, там только спали и готовили. Электричества, понятно, не было, только лучины, да и те появляются в XIII веке, до этого — глиняные масляные лампы.

— Кузнецы хорошо зарабатывали?

— Мы не можем этого точно знать, но спрос был большой. Кстати, интересно, что в X–XI веке изделия точно по качеству были лучше, чем в XII, XIII и тем более в XV веке. Когда население города увеличилось, кузнецы начали халтурить. Делать, скажем, не цельное стальное лезвие, а только наварку.


Студенты-археологи дождались перерыва на Троицком раскопе

… Где-то в яме раскопа слушают джаз и горячо спорят о том, кто круче: Майлс Дэвис или Гленн Миллер

Фрагмент четвертый

Археология архитектурная

Кроме усадеб со скотными дворами в Великом Новгороде изучают средневековые храмы. Этим занимается архитектурная археология.

В 1130 году мастер Пётр достроил в Свято-Юрьевом монастыре белокаменный Георгиевский собор, такой же строгий и цельный, какими кажутся мне соотечественники XII века.

Спустя 884 года трёхглавый памятник истории расшифровывает доктор искусствоведения Владимир Седов, потомственный археолог-славист, член-корреспондент РАН.

Владимир Седов — историк архитектуры, ведущий научный сотрудник Института археологии РАН, доктор искусствоведения, член-корреспондент РАН

— Постепенно собор обрастал всякими постройками, время от времени вокруг него сыпали разную дрянь: щепу, дерьмо, — виновато улыбается археолог. — Так он врос в землю на полтора метра за 800 лет.

Седов говорит об архитектуре с мягкими интонациями Николая Дроздова и легко мог бы вести программу «В мире храмов». Он большой и обаятельный, как медведь Балу. Таких обычно обожают студенты: его «вставляет» древнее искусство, как сам он признается, саркастично подделываясь под молодежный жаргон.

Внутри собор разговаривает разными голосами: под ногами что-то глухо шепчет разобранный археологами древний пол, а со стен громко заявляет о себе пышная и свеженькая по историческим меркам — конец XIX века — роспись артели Сафоновых.

Теперь десятки тысяч найденных фрагментов переезжают в реставрационные мастерские, где из них попытаются собрать пазлы: цвет к цвету, фрагмент к фрагменту. Работы где-то на 20–30 лет

— Машинка времени отмоталась. Вы спустились на уровень XII века, — Седов увлекает нас за собой вглубь храма. — В начале XIX века был такой архимандрит Фотий, который сильно пощипывал питерскую аристократию за масонство и переход в католицизм. В результате его, по сути, сослали в этот монастырь. Здесь в некоторой оппозиции ко двору, который его выгнал, но при явной поддержке Александра I, он развернул бурную деятельность и все массово перестроил. Была у него и финансовая опора — графиня Орлова-Чесменская, дочка одного из руководителей дворцового переворота 28 июня 1762 года, в результате которого на российский престол взошла императрица Екатерина II. Пушкин писал по этому поводу всякие злобности: «Благочестивая жена душою Богу предана, а грешной плотию архимандриту Фотию».

Во время фотиевской реставрации в 1830-х со стен сбили фрески XII века. Часть выкинули, а часть использовали для подсыпки пола, чтобы поднять его уровень на полтора метра. Теперь десятки тысяч найденных фрагментов переезжают в реставрационные мастерские, где из них попытаются собрать пазлы: цвет к цвету, фрагмент к фрагменту. Работы где-то на 20–30 лет.

Фрагменты фресок XII века, найденные в Георгиевском соборе

— Каждый лик, ну, это как… как корона Приама из Трои, — без всякого пафоса продолжает Седов. — Потому что это концентрированный образ эпохи. Кто герой того времени? Этот старец или этот юноша? Все вместе — архитектура и фрески — позволяют мне пропеть о том, что были такие великие мастера, о том, как они шли сюда из Киева, как они стали в чем-то хуже, а в чем-то лучше… — покачивает нас на волнах искусствоведческой фантазии археолог-славист. — Потом такой росписи создать уже не смогли. И архитектуры тоже: летящей и одновременно монументальной.

Идем дальше.

— По широкой лестничной башне князь поднимался на хоры. В этом он был подобен византийскому императору, который так же на хорах слушал службу в Софии Константинопольской. И даже причастие ему приносили наверх.

— Если я князь, а вы моя супруга, то вот мы стоим по центру, наши чада и домочадцы рядом, нам виден весь процесс службы, внизу наши дружинники и монахи, которые молятся о нашем здоровье.

Я уже почти слышу, как поет хор, как тихонько бряцают доспехи воинов и шуршат полы княжеского одеяния. Башня заканчивается маленьким приделом для одинокой сосредоточенной монашеской молитвы. Поднявшегося из лестничного полумрака гостя встречают яркий свет и пронзительные, торжественные в своей бесстрастности Богородица, Христос и святые. Они написаны в полный рост мастерами XII века.

Фрагмент фрески в лестничной башне Георгиевского собора Юрьева монастыря

— Вы вдруг понимаете типажи, понимаете, что они хотели передать, — говорит Седов, рассматривая уцелевшие лики. — Никогда — улыбка. Никогда — мягкость. Это искусство великое. Это настрой целой эпохи.

Помолчав, мы спускаемся вниз, чтобы вернуться на археологическую базу.

— Мы — народ с очень короткой исторической памятью. Масса людей ездят в Италию, в собор Святого Петра, и их там «пропирает». А тут тоже есть что-то очень значительное. Великий Новгород был таким мегаполисом своего времени. Огромный отвязный город, который пытался наполниться искусством. Россия была не темной страной ремесленников и плотников, а страной довольно изощрённой. У нас сейчас либо видят лишь каких-то жутких Иванов Грозных: «Все погрязло в кровавом болоте», — либо, наоборот, какое-то возвышенное преклонение: «Ай-яй-яй, Россия — главный остров духовности в мире!»

База новгородских археологов занимает одноэтажные постройки во дворе вокруг Знаменского собора. На аккуратных клумбах высажены флоксы, вокруг тишина, и только китайцы щелкают фотоаппаратами — рассматривают собор, задрав головы.

— Это гость в Новгороде, — Седов внимательно, как детектив на улику, смотрит на собор и туристов. — Построен, видимо, ростовскими мастерами, ничего в нем северного нет, он как будто с другого неба. Он начинает действовать монументальностью, огромными для своего времени окнами, широкими галереями: там много света, и это сразу видно. Вот вам некий образ — такой просвещенный, почти светский — накануне Нового времени. До Петра остается всего ничего: он уже есть, но еще не правит, скоро он начнет создавать свои потешные полки, и здесь это чувствуется.

— У вас все храмы получаются почти людьми.

— Да, безусловно. Каждый из них говорит какую-то очень простую фразу. Ну, вот, например, «я крут», «я изящен», «я возвышен», еще что-то такое. А потом из них и текст какой-то можно услышать.

…Сейчас старая часть Новгорода — это уютные, очень чистые улочки, велосипедисты, перезревшие яблоки на тротуарах и бесчисленные коты всех мастей.

Фрагмент пятый

Реставраторы и археология

Из Георгиевского собора ящики с кусочками фресок свозят в Никитский корпус Новгородского кремля. В XII веке на этом месте была келья епископа Никиты, в XVII — хозяйственные помещения, сейчас два высоких подвала занимает реставрационная мастерская.

По крутым деревянным лестницам порхает художник-реставратор Татьяна Ромашкевич.

— Я просто в ужасе! Скоро все будет заполнено под потолок! — хватается она за голову, встречая очередную машину из монастыря. — Но ничего-ничего, это душу радует, это так пополняет все. Не было — и вдруг обретение! — скороговоркой успокаивает она себя и спускается вниз.

В белоснежной мастерской вкусно пахнет штукатуркой.

— Я все перебираю, запоминаю фрагменты, а потом подбираю близкие, — с простотой, достойной Микеланджело, объясняет принцип своей работы Ромашкевич. Вокруг всё заставлено огромными стеллажами с кусочками фресок. Здесь десятки тысяч мелких обломков. Каждый кусочек проходит массу стадий: удаление солей, грязевых налётов, промывка, дезинфекция, защита красочного слоя.

— У меня стаж 50 лет, и я не перестаю удивляться уровню культуры тех людей. Нам бы сейчас создать хоть десятую часть, — бормочет она, вглядываясь через очки во фрагмент строгого темного лика. — Главное — понять их мировосприятие. Для средневекового человека Руси мир реально существующий — это мир духовный и космический.

Татьяна Ромашкевич показывает реставрационную мастерскую

В уютной мастерской добросердечной Татьяны Анатольевны всё всегда в движении. Плавно ходит между рядами фресок историк, вглядываясь в процарапанные символы, щелкает камерой фотограф — спешит запечатлеть находки до стадии обработки.

— У средневековых людей было очень развито эстетическое отношение к жизни, — возвращается и ловко нарезает лимон в чай Татьяна Анатольевна. — Когда ребёнок рождался, его сразу приносили крестить в храм. Там он впервые сталкивался с поэзией, потому что у молитвы поэтическая основа. С музыкой — песнопениями. И со зрительными образами — живописью.

— Есть ведь стереотипное представление о Средневековье как об очень жестоком времени…

— Оно действительно жестокое, — серьёзно соглашается Ромашкевич, — но вместе с тем и какое-то переживательное. Гадостей, конечно, много было в жизни, но те люди, как мне кажется, знали, что такое грех, они ощущали его. Когда случались бедствия, они говорили: «Грехов наших ради». А сейчас кто угодно, только не мы виноваты. В нас не воспитывают это ощущение, что первой твой враг — ты сам.

Ромашкевич проникновенно смотрит в глаза, будто взглядом пытается подтянуть меня за уши до морального уровня предков. Я чуть-чуть зависаю в воздухе.

— А вы бы хотели оказаться в XII веке?

— Да я в нем и оказываюсь иногда, когда работаю. Граффити — это же послания, написанные тебе будто вчера. За ними видно людей!

— Например?

— Ну, вот строчка со стены церкви Фёдора Стратилата: «Бобром пройдусь по реке», — Татьяна Анатольевна приосанивается, — и нарисован бобр. Чувствуете состояние? Какой душевный подъем! Человек вырисовывается, с характером! Вот, например, еще надпись в храме: «Был на торгу, шёл с торга. Встретил Якими, и Якими меня бил, а я плакал». Пришёл он и записал такую горестную историю. Возможно, школяр какой-нибудь или подросток… Подрался и не победил, — сочувственно смеется Ромашкевич. — Переживал ведь… Еще такая есть: «Попови, не пейте вина». Был такой владыка Константин, ректор Ленинградской духовной академии, я показала ему этот памятник, а он говорит: «Знаете, до сих пор ведь актуально».

— Что-то общее у нас все-таки есть.

— Конечно! Я, наверно, в XII веке сталкивалась с людьми очень хорошими, культурными и искренними.

— Что бы вы у них спросили, если бы представилась возможность?

— А я бы и не решилась спрашивать. Вряд ли они со мной захотели бы говорить, вообще-то. Понимаете, они все-таки другие люди, они совсем другие люди… Верующие все. И, наверное, меня бы приняли за дикаря какого-нибудь.

— Ну а всё же? Если бы решились?

— Что же спросить? — судорожно повторяет она, будто телемост с XII веком у нас через 30 секунд. — Кого вы любите, как живете… А вы бы сами хотели там оказаться? — вдруг спрашивает она.

— Конечно.

— И что бы вы спросили? — с интересом подается вперед.

— О чем они думают в течение дня, о самом насущном. Скорость жизни у них была другая, и мыслили они, наверное, как-то иначе.

— Да, они, конечно, не теряли время на дорогу в автобусе или метро, например. Если ехали, то на лошади, с другом своим, собеседником. Это очень живое ощущение.

— Наверное, они были очень цельными людьми, как вы думаете? Меньше ненужных знакомых, религиозность…

— Да, действительно. Но при этом далеко не аскеты.

— А почему так много надписей в храмах? Сейчас ведь нельзя прийти в церковь и накорябать что душе угодно.

— Очевидно, они приходили в храм как к себе домой.

— А вас лично средневековые новгородцы чему-нибудь научили?

Татьяна Ромашкевич показывает фрагмент древнего лика

— Научили… Когда мы с мужем в начале 1970-х раскрывали фрески в алтарной части церкви Фёдора Стратилата — страстной цикл, мы после этого пошли и крестились. Это было сопереживание. Мы состоим из этого всего. Почему в храме читать надписи легко? Потому что это твои предки, и они откликаются в тебе. Вот и всё.

…Твои предки. То есть мы девятьсот лет назад. Вот и всё.

Хроника одного города
859 г. — основание города Новгорода
862 г. — новгородцы призывают на княжение скандинавского князя Рюрика
1136 г. — в результате восстания в Великом Новгороде свергают князя Всеволода Мстиславича, устанавливается вечевая республика
5 апреля 1242 г. — новгородцы во главе с князем Александром Невским одерживают победу над тевтонскими рыцарями в Ледовом побоище
1478 г. — поход царя Ивана III на Новгород, подчинение новгородских земель Московскому княжеству, конец периода феодальной республики
1570 г. — опричное войско во главе с Иваном Грозным устраивает в Новгороде погром из-за подозрений в измене
1611–1617 гг. — оккупация Новгорода шведами
1727 г. — основана Новгородская губерния
15 августа 1941 г. — 20 января 1944 г. — оккупация Новгорода немецкими войсками
1999 г. — город официально переименовывают в Великий Новгород


Впервые опубликовано: «Кот Шрёдингера» №1 (01) октябрь 2014 г.

Иллюстрации

Надя Андреенко, Институт археологии РАН